Индия Возрождающаяся*.

Патриот, который собирается дать совет великой нации в эпоху перемен и потрясений, прежде чем он решится говорить, должен обрести полную уверенность в том, что то, что он хочет сказать, по-настоящему ценно, но если он действительно может с нового ракурса взглянуть на судьбоносный нынче вопрос или же более полно раскрыть ту его сторону, что не до конца была понята, то его прямая обязанность — высказать свою точку зрения, каким бы малоизвестным он не был.

Наступило время, когда Индиец, который посвятил свои лучшие помыслы и устремления служению своей стране, должен быть терпеливо выслушан.

Индия, в самом деле, подобна змее, которая сбросила свои изношенные зимние одежды.

*Заметки, найденные среди самых ранних из имеющихся рукописей Шри Ауробиндо, датированные 1890-92 годами, когда он учился в Англии.

---

Старое в новом свете.

(Буквально: Новые лампы для старого).

Факты о статьях в газете «Инду Пракаш» таковы. Всё началось с просьбы Кей Джи Дешпанде, друга Шри Ауробиндо по Кембриджу, который был редактором этой газеты. Уже первые две статьи сотворили сенсацию и напугали Ранадэ и других лидеров Конгресса. Ранадэ предупредил владельца газеты, что если подобное продолжится, то ему непременно предъявят обвинения в подстрекательстве к мятежу против правительства. Поэтому по просьбе владельца газеты от первоначального плана серии статей пришлось отказаться. Дешпанде упросил Шри Ауробиндо продолжить, несколько изменив тон статей, и он с неохотой уступил его просьбе, но интерес его к этому делу пропал, и статьи в газете стали появляться всё реже и в конце концов исчезли вовсе.

Название относится к политике Конгресса. И используется не в смысле истории об Алладине(1), а содержит в себе намёк на то, что пора заменить старые и тусклые, реформистские светила Конгресса новыми.

*Из заметок и писем Шри Ауробиндо

Старое в новом свете – 1.

Если слепые ведут слепых, разве все они не упадут в яму? Так или примерно так гласит изречение пророка из Галилеи, чьё имя облетело все четыре части света. Из всех тех крылатых выражений о человеческой жизни, которые более чем что либо другое сделали его учение действенным, это, вероятно, проникает наиболее глубоко и допускает самое частое применение. Но найдётся очень немного Индийцев, которые допустят – лично я, конечно же, 2 года назад сам не допускал, ‒ что оно с полным правом может быть применено и по отношению к Национальному Конгрессу. И всё же первое, что я должен доказать, если хочу, чтобы эти статьи имели хоть какое-нибудь разумное основание, это то, что оно может быть так применено и даже более того ‒ что ни один здравомыслящий ум не сможет, если будет честен, вынести какой-то другой вердикт его деятельности. Я вполне осознаю, что из-за того, что я так поступаю, мотив, движущий мной, и моё благоразумие могут быть подвергнуты сомнению. Я хорошо понимаю, что собираюсь подвергнуть осуждению организацию, которая многим моим соотечественникам представляется самым важным итогом нашей новой национальной жизни; некоторым – драгоценным сосудом, в которой хранятся наши самые светлые и благородные надежды; другим – путеводной звездой, что проведёт нас сквозь окружающий мрак к далёкому раю: но если бы я не был полностью уверен в том, что эта наша идея-фикс не является ловушкой и заблуждением, и может иметь самые пагубные последствия, я бы просто не сказал о своих сомнениях и вообще не проронил ни слова. Но я полностью уверен в себе, и даже надеюсь убедить хотя бы одного или двух моих соотечественников принять мою точку зрения или же, если такое будет невозможно, то по меньшей мере побудить их думать чуть более глубоко, чем они это делали раньше.

Я знаю также, что вызову желчную реакцию тех добрых людей, которые настолько очарованы Британской конституцией, что не могут терпеть никого, кто не является её приверженцем. «Что?! – скажут они, ‒ вы претендуете на то, чтобы быть патриотом, и вы же с лёгким сердцем готовы напасть с критикой на высший политический орган патриотов, у которого нет иного смысла для существования, кроме патриотизма, ‒ более того, который является расцветом, короной, вершиной и последним словом патриотизма. Как же ужасно непоследовательно всё это! Если вы действительно являетесь другом Новой Индии, почему же тогда вы собираетесь разбить на мелкие кусочки наше блестящее единодушие? Конгресс не просуществовал ещё и двух пятилеток; и за этот короткий промежуток времени совершил чудеса. И даже если у него есть недостатки — что естественно, так как у любой политической организации, какой бы превосходной она ни была, должны быть свои недостатки — есть ли у вас весомая причина, чтобы рассказывать о наших слабостях на улицах Гефа [т.е. выносить сор из избы — пер.] и посвящать тем самым наших врагов в наши тайны.» Конечно, если бы я был сильным и самоуверенным человеком, я пошёл бы тем путём, который выбрал, не обращая большого внимания на этих ворчунов, но будучи таким, каков я есть, весьма щепетильным в том, чтобы никого не оскорбить, я хочу быть уважительным ко всем, даже к тем, кто восхищается Британской Конституцией. Поэтому я считаю нужным всесторонне разъяснить свою позицию, чтобы её заняли — так мне хотелось бы — по отношению к Конгрессу все здравомыслящие, разумные люди.

И прежде всего позвольте мне сказать, что меня нисколько не убеждает тот аргумент, который может быть выдвинут против меня моими оппонентами. «Конгресс, ‒ скажут они, ‒ совершил чудеса, и из простой благодарности нам не следует выражать по отношению к нему никакой резкой и недоброжелательной критики.» Хорошо, давайте допустим на мгновение, что Конгресс добился почти невозможного для нас. Конечно, если он совершил такое, нам следует навечно запечатлеть его в нашей благодарной памяти; но если наша благодарность выходит за рамки этого, то она тут же становится бессмысленной. В этом различие между человеком и политической организацией; великий человек, совершивший великие дела для своей страны должен быть удостоен нашего почитания, и тем не менее он может потерпеть неудачу в последующие годы своей жизни, но великая и благородная нация – а ни один народ никогда не был по праву назван великим, если он не был благородным – никогда не допустит оскорбительной грубости, посягающей на то, чтобы сбросить его с того трона, который он занял в их сердцах. Но политическая организация – это нечто совсем другое. Она была создана для того, чтобы приносить пользу, а вовсе не для того, чтобы ей поклонялись люди, и она может предъявлять свои права на почтительное отношение лишь до тех пор, пока её благотворная деятельность остаётся не воспоминанием о прошлом, а реалией настоящего. Мы не можем позволить себе возводить какую бы то ни было политическую организацию в ранг идола. Поступить так, означало бы просто стать рабами своего же политического аппарата. И тем не менее я охотно готов допустить, что если политическая организация действительно сотворила для нас чудеса – и чудеса эти являются не просто ловкими трюками, а имеют глубокое и важное значение для нации – и если она и сейчас совершает невозможное и вероятно ещё продолжит совершать и в будущем, тогда без сомнения она может претендовать на определённый иммунитет от критики. Но я не готов признать, что всё это справедливо по отношению к Конгрессу.

В памяти большинства из нас то, какой головокружительной была высота, на которую эта организация вознеслась, на какой удивительной волне энтузиазма, против какой огромной силы встречного ветра. Настолько неожиданным всё это было, что было трудно, я бы даже сказал невозможно, даже для сильного человека сохранить самообладание и не последовать за ликующей толпой. Как нам найти слова, выразительные настолько, чтобы описать пыл тех утренних надежд, Апрельское великолепие того удивительного душевного подъëма. Конгресс был для нас всем тем, что является для человека наиболее дорогим, возвышенным и святым; родником живой воды в пустынях больших, чем Сахара, гордым знаменем в сражении за Свободу и священным храмом согласия, где расы встретились и смешались. Он был, конечно же, центром и в высшей степени чистой эссенцией нового образа мышления среди нас; и даже если мы приняли его за нечто большее, чем он был в действительности, если мы приняли его за наш столп облачный днём и столп огненный ночью(2); если мы почитали его как утреннюю звезду нашей свободы; если мы грезили о старых мифах, о трубах, что разрушили Иерихон(3), или о медном змéе, что исцелял от мора(4), и лелеяли нежные и тайные надежды, что Конгресс окажется всем этим и даже чем-то большим, — конечно, эту нашу страстную увлечённость следовало бы скорее просто оставить без внимания как неизбежную в тех обстоятельствах, чем порицать её как нечто неестественное и самонадеянное.

И если после этого кто-либо скажет мне, что Конгресс сам по себе был чудом, если ни в чëм другом, то по меньшей мере в том энтузиазме, центром которого он был, я не уверен, что возьму на себя труд не согласиться с ним; но если он продолжит и скажет, что Конгресс совершил чудеса, я непременно возьму на себя смелость отрицать истинность его утверждения. У меня такое впечатление, что самые значительные успехи этой организации были не чудесами вовсе, а просто естественным результатом её создания и её политики. Я полагаю, что в сфере активной политики его наибольшим достижением является попадание в расширенный состав Законодательных Советов. Что ж, это, пожалуй, было своего рода чудом. В Англии очень распространён такой фокус: положить кольцо под шляпу и затем предъявить в другой части комнаты на вид то же самое кольцо, а на самом деле его точную копию – за исключением, пожалуй, надписи. Из разряда именно таких «чудес» то чудо, которое так триумфально совершил Конгресс. Ещё одним ловким фокусом, а возможно даже ещё более искусным, было промежуточное голосование об одновременных проверках, которое обязано своим успехом сентиментальности многих членов Парламента, своекорыстию и легкомысленности остальных. Но всё это всего лишь ловкие фокусы и ничего больше, сколько бы мы ни восхваляли их за ловкость, и не имеет, как я надеюсь показать позже, по-настоящему глубокого и серьёзного значения для нации. Об остальной части нашей политической деятельности мы можем написать лишь одно слово ‒ «Провал». Даже во время первой волны воодушевлëнного подъëма более глубоко думающие среди нас были, по всей вероятности, несколько встревожены определёнными мелочами, связанными с Конгрессом, которые казались не вполне правильными. Неприкрытое лицемерие нашего ликования по поводу Королевы-императрицы, ‒ старой леди, называемой так из вежливости, по правилам этикета, но о которой лишь немногие индийцы могут действительно что-либо знать и интересоваться её деятельностью – не могло привести ни к чему другому, кроме как к тому, чтобы выставить нас на осмеяние нашими недоброжелателями. Было также слишком много разговоров о благословениях Британского владычества, и непостижимом Проведении, которое поместило нас в лоно матери, а точнее мачехи – справедливой и великодушной Англии. Ещё более ужасающей была всеобщая робость Конгресса, его склонность обходить молчанием трудные вопросы, его нежелание прямо, открыто говорить только правду, его страх слишком сильно разочаровать наших хозяев. Но в нашем тогдашнем состоянии духа мы были склонны оставить всё это без внимания, приняв за милые слабости, которые со временем пройдут. Две ещё более явные ошибки были прощены как естественные и почти непреднамеренные заблуждения. Это правда, что мы изо всех сил старались польстить м-ру Глэдстоуну, государственному деятелю, который не только совершенно беспринципен, и на которого ни в коем случае нельзя полагаться, но и вмешательство которого в Индийскую полемику всегда было самым худшим предзнаменованием для нашего дела. Но ведь, убеждали мы себя, нельзя было ждать от людей, которые не были в Англии, что они распознают характер этого хитрого и умеющего внушать доверие человека. Мы сделали даже нечто худшее, чем просто польстили м-ру Глэдстоуну; на самом деле мы унизились до того, что стали льстить «генералу» Буту, пошлому обманщику, признанному шарлатану, который обогатился, играя на сентиментальных чувствах английского среднего класса. Но и в этом случае, думали мы, Конгресс возможно совершил распространённую ошибку, перепутав богатство и достоинство, и действительно принял «генерала» за человека по-настоящему заслуживающего уважения. Во время первой волны душевного и деятельного подъëма, по-моему, подобное некритическое и терпимое отношение было возможно и даже естественно, но в данный момент, когда все эти иллюзии рассыпались, нам больше нельзя тешить себя подобными надеждами на лучшее. Те невинные слабости, к которым мы тогда были склонны относиться столь легкомысленно, со временем вовсе не были изжиты, а скорее превратились в прочно укоренившиеся привычки; а тенденция к совершению более серьёзных ошибок стала не только привычкой, но и политикой. В более широком плане провал Конгресса ещё более очевиден. Стены англо-индийского Иерихона стоят всё ещё невредимыми, и тёмный призрак Нищеты набрасывает свою мантию на всю страну в ещё большем масштабе и с ещё более широким размахом.

Инду Пракаш, 7 августа, 1893г.

Пояснения:

(1) Aнглийское название этой серии статей — «New lamps for old». Оно содержит слово «lamps» — лампы и дословно переводится как «Новые лампы для старого».

(2) Когда Евреи начали своё странствование по пустыне, сам Бог шёл пред ними днём в столпе облачном, а ночью в столпе огненном.

Исх.13:21 «Господь же шёл пред ними днём в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днём и ночью.»

(3) В Ветхом Завете (книга Иисуса Навина) рассказывается об осаде евреями, возвращавшимися из египетского плена в Палестину, города Иерихона, который стоял у них на пути. Они осаждали его 6 дней, и неизвестно, сколько бы ещё продлилось стояние под стенами этой крепости, если бы не чудо. На седьмой день священники евреев стали обходить стены города, трубя в трубы. И от их звука стены неожиданно рухнули.

(4) После многих лет странствий по каменистой пустыне, иудейский народ, ведомый из Египта пророком Моисеем, стал терять веру и роптать. В результате при пересечении страны эдомитов последовало Божье наказание – дождь из ядовитых змей, для спасения от смертельных укусов которых Моисей и изготовил штандарт в виде змеи из меди на шесте. Всякий ужаленный змеёй, взглянув на медного змея, оставался живым (Чис. 21:4—9).

Из «Bande Mataram», сборника ранних политических публикаций Шри Ауробиндо.